Маленькое счастье

Стесняться нечего. Не понижать голос, когда говоришь о туалетах, меня научили ещё в Архитектурном институте, где все планы включали «очки», а определение планировки «квартира вокруг сортира» было вполне техническим термином. Нас заставляли всерьёз беспокоиться о том, хватит ли мест в театре -- не в зале, а в туалетах. Но ведь это относится не только к зданиям, но и к городам-театрам. Я побывал во многих местах из списка Places to See Before You Die. Там были прекрасные, захватывающие дух перспективы, водные глади и зелёные эспланады, но если в них не было удобных и доступных туалетов, радость от них была изрядно подмочена. В момент истины никакие красоты из городских царских лож не заменят вам одного сидячего места в городском партере.

Город Париж был некогда знаменит своими общественными туалетами. И классовым расслоением в них. Они делились на два класса — бесплатные: простонародные, железные, и платные в зеркалах и мраморе. Первые называли «веспасианками» (vespasiennes) -- в честь римского императора Веспасиана, который в своё время всерьёз занялся этим вопросом. Он не только создал систему платных общественных уборных, но и обложил их налогом. Именно от него, как мы помним, пошло выражение «деньги не пахнут». Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» не обошёл эту историю: когда сын, будущий император Тит, «упрекал отца, что и нужники он обложил налогом, тот взял монету из первой прибыли, поднёс к его носу и спросил, пахнет ли она. "Нет", -- ответил Тит. "А ведь это деньги с мочи", -- сказал Веспасиан.

Так вот, парижские vespasiennes были как раз бесплатными, приветливыми и открытыми всем слоям парижского населения. В конце концов, есть моменты, когда все сословия равны.

Их расставил по городу при короле Луи-Филиппе префект департамента Сена, государственный советник и пэр Франции граф Клод-Филибер де Рамбюто. У Марселя Пруста в «Пленнице» мы встретим упоминание о «павильончике Рамбюто», который прославил префекта больше, чем его масштабные городские проекты вроде переустройства площади Согласия и Елисейских Полей.

Их почти полностью уничтожили в 1960-х годах, уцелели единицы. Когда я жил в Пятом округе и ходил гулять в Четырнадцатый на бульваре Араго, мне встречался квартал знаменитой парижской тюрьмы Санте, обнесённый высоченной стеной. Как раз возле стены стоял редчайший памятник культуры -- последний в Париже открытый уличный писсуар.

Вещь столь же парижская, как парижское бистро, поражавшая ещё Илью Эренбурга, наблюдавшего сцены непринуждённых бесед влюблённых у стальной выгородки, начинающейся чуть ниже колена и заканчивающейся чуть выше груди. Стоя у страшной тюремной стены, я так и представлял себе человека, только что вышедшего на свободу, вдохнувшего воздух парижского бульвара вместо затхлого воздуха камеры и шагнувшего с облегчением за железную загородку. Он наконец-то дома, у себя.

Сверхсовременные кабинки со стеклом, становящимся непрозрачным в момент поворота замка, пошли по миру на радость зевакам, стоящим перед ними с айфонами наперевес в ожидании чуда, которое не происходит. Но это жалкое подобие того, чем были парижские классические vespasiennes, а именно тончайшей игры между личным и городским пространством. Это был договор, заключённый с обществом, когда шаг за загородку делал вас как бы невидимым.

Если вы посмотрите фильм 1948 года Пьера Шеналя «Скандал в Клошмерле», не забудете главную сцену -- открытие общественного писсуара на центральной площади города. Заезжий министр сельского хозяйства, земляк из Парижа, мало представляя, что скрывается под праздничным шатром, произносит речь об открытии «этого величественного памятника, гимна любви и общественного прогресса». Когда же покровы падают, один из горожан кричит ему: «А ну-ка покажи, что ты тоже из Клошмерля, почти наш памятник!» И он чтит! Посреди рукоплещущей толпы! Железные нервы у французских министров сельского хозяйства.

Но кроме простонародных vespasiennes, построенных в духе свободы, равенства и братства, существовали настоящие дворцы, выложенные метлахской плиткой, снабжённые самыми красивыми на тот момент унитазами, раковинами и зеркалами и обслуживаемые почтенными служительницами культа, так называемыми «мадам Пипи».

Тоже, если хотите, факт искусства, не хуже дюшановского «Фонтана». Я помню комедию Жака Бенара «Если нам нечего сказать, это ещё не значит, что надо заткнуться» (C'est pas parce qu'on a rien à dire qu'il faut fermer sa gueule…), где действие разворачивалось в платном сортире, через который банда грабителей-неудачников с молчаливого благословения мадам Пипи пробирается к денежным сейфам.

Мой любимый уличный туалет стоит перед церковью Мадлен, на углу бульвара и площади. В него парижане и туристы спускаются даже не по делам, а просто погулять. Внутри изящного павильона эпохи ар-нуво сохранялись деревянные двери, витражи, керамический фриз, мозаичный пол и кресло с кожаной обивкой, на котором восседали клиенты чистильщика обуви. Этот подземный дворец вошёл в первое издание моего гида «Афиши», и не раз с тех пор я водил туда приезжавших в Париж друзей на экскурсию. Его закрыли было, но теперь он возродился в прежнем великолепии.

Былые парижские заведения заменили уродливые металлические киоски, расставленные в разных точках города. Когда их создавали, их проектировали платными -- в них надо было опускать монетку, теперь же достаточно нажать кнопку. Они всем хороши, но красивы и уютны как кровать в казарме. Кроме того, веспасианка новой эры автоматизирована настолько, что бывает то слишком медленной, то слишком быстрой, многое делает сама без спроса, отчего у меня создаётся впечатление, что моим процессом управляют нескромные операторы с дальнего пульта. Готов? Пошёл! Следующий!

Владимир Ильич Ленин, пообещавший использовать золото для отхожих мест, был прав в одном. Сантехника -- золотая тема для дизайнера. Это единственный предмет, который сразу же вызывает смех. Дизайнеры сейчас упражняются в остроумии, размещая унитазы над застеклённой шахтой лифта или украшая стену перед писсуаром скептически поглядывающими на процесс девушками. Всё это мне кажется забавным, театральным, артистическим, но всё-таки, если это и юмор, то юмор отчасти сортирный. Я не хочу хохотать по пять раз в день, я хочу удобства и спокойствия, именно это я и ищу в городе. И время от времени нахожу, спасибо Сесиль Бриан.