Галопом по Европе: Уильям Кентридж в Брюсселе

Бозар — так с 2002 года называется брюссельский Palais des Beaux-Arts — важнейшая площадка современного искусства в Бельгии. Здание, открытое в 1928 году, — памятник ар-деко, построенный по проекту Виктора Орта, который до сих пор во многом определяет архитектурную репутацию Брюсселя. Бозар буквально вкопан в холм Мон-дез-Ар, и здание принципиально не соответствует образу дворцов изящных искусств, привычных по другим городам мира.

Для сезона, который только начался, Бозар уже показал несколько шлягеров. Состоялась премьера спектакля Анны Терезы де Кеерсмакер — сотрудничество с ней в этом сезоне продолжится. Прошла и программа событий с участием Ай Вэйвэя, сопровождавшая выставку в расположенной неподалёку галерее Патрика Дерома (до 14 ноября). Среди них — публичный разговор умиротворённого Ай Вэйвэя с энергичным Крисом Дерконом, заслуженным бельгийским и международным куратором, директором Фонда Картье.

Но главное событие сезона — именно премьера формата Grand Invité с 71-летним Уильямом Кентриджем. Европейская карьера южноафриканского художника и режиссера связана с Парижем и Брюсселем. Получив диплом по политологии и африканистике в Йоханнесбурге, он отправился в Париж — учиться театру и пантомиме в знаменитой школе Жака Лекока. Спустя годы оба города сыграли важную роль в его признании: в 1995 году в Брюсселе представили Faustus in Africa!, а в 1998-м там же состоялась первая институциональная персональная выставка художника в Европе. В 2010 году эстафету подхватил парижский Jeu de Paume с ретроспективой Cinq thèmes. А в 2020-х французская глава биографии Кентриджа получила новый виток в виде грандиозной выставки в арт-центре Luma в Арле в 2024 и возобновлении Faustus in Africa! к тридцатилетию спектакля в рамках Осеннего фестиваля в Париже.

Куратор Бозара Тарек Абу эль-Фетух определил структуру выставки Кентриджа не как ретроспективу, а как партитуру: работы располагаются не хронологически и не линейно. Театр, перформанс и перформативный потенциал изобразительного искусства структурно важны для Кентриджа, но интересует его не академический театр, а театр балаганный, цирк, гиньоль. Графика Кентриджа – это одновременно репетиция спектакля, “рисунок в четырех измерениях”, организованный в серии-комиксы; видео собраны из нескольких экранов или разобраны на отдельные панели. Работы приобретают объем и окружают зрителя со всех сторон.

Видео соединяют редимейд, немое кино, танец, театр теней, архаическую мультипликацию, притворяющийся безыскусным монтаж, скорее даже – коллаж. Залы выставки при этом настолько заполнены объектами и артефактами, что создают ощущение студии и художественного исследования. Ремесло и процесс для Кентриджа безусловно ценны: каждый кадр анимации он рисует сам, швы видны, повсюду возникают обрывки и осколки, поля расходятся, чернила все время марают кадр. Картинка старается быть неизысканной.

Важнейший принцип работы Кентриджа - соединение текста и изображения. Он продолжает традиции Блейка и Магритта, только Кентридж маскируеконцептуальность под безыскусность, а его символизм вырастает из поп-культуры и медиа. При всей серьезности сюжетов это обезоруживает. Кое-что из графики материализуется на выставке в виде скульптур-объектов из рупоров и ударных инструментов, установленных на неловких штативах и стойках. Это фигуры власти и насилия: они молчат, но все время угрожают заорать. Выставка в Бозаре вообще довольно шумная. Многие видео сопровождаются звуком, который организован локально, но все равно проецируется прямо в зал без наушников. Выставка журчит, трещит, подыгрывает, нашептывает.

Мастер любовно выставляет свою студию – место, где рождаются все идеи и где его творчество обретает телесность. Первый зал вполне декларативно называется The Studio as Expanded Head -Студия как голова в плоскости. День здесь начинается с чая и хождения вокруг стола, которое Кентридж зовет продуктивным промедлением. Стол присутствует почти в каждой работе - наравне с клочками бумаги, потрепанными книгами, кофейными пятнами, макетами, фанерными ящиками и клоунской физиономией самого Кентриджа. Завуалированный привет учителю Лекоку?

Зал, посвященный постановке Кентриджа оперы Шостаковича “Нос” в Метрополитен-опере – шпалера из десятка видео, построенных в основном из плоской графики. На одном из экранов идет стенограмма заседания 26 февраля 1937 года: дата будит исторические травмы, но сам текст составлен из шуток заседавших. Вся инсталляция – комедия о трагических событиях, оформленная с явным увлечением советским графическим дизайном, вроде галлюциногенного танца геометрической фигуры.

В “Фаусте в Африке” графика перестает быть символической: она представляет тело и боль, похожа на искалеченную плоть, а знаки на ней превращаются в виселицы. На стенах в рамках - бесконечные гроссбухи погибших рабов с причудливыми именами и микроскопическими годами жизни. В этот учет попадает и имя самого Кентриджа – без даты смерти. Пакт Фауста заключается здесь ради колониальной чрезмерности, при которой земля, труд и жизнь расходуются без остатка.

В “Сивилле” листы энциклопедии - этой современной благой вести - становятся поверхностью для трагической графики Кентриджа. Эти листы и эти образы мелькают так быстро и суетливо, что подумать о них некогда. Современный аналог Сивиллы – алгоритм - лишь ускоряет получение информации и ничему не помогает. “Отказ от времени” инсценирует лабораторию по приручению природы через европейскую стандартизацию сил и измерений, с телеграфными кабелями и сигналами точного времени. Все заканчивается адом колониальных войн и перемещений, который лишь усиливается от мерцающего воспоминания о лабораторном веселье.

Выставка в Бозаре представляет Кентриджа как большого гуманистического художника. Он страдает от несправедливости и убийств, колониализма и расизма, от беззащитности и неприкаянности – и за европейских гениев, от Леви-Стросса до Фанона, собравшихся в “Великом да, великом нет” на корабле, который везет их в 1941 году из Марселя на Мартинику, и за безвестных чернокожих, появляющихся в доброй половине работ на выставке. Кентридж критически относится к прогрессу и религии, презирает диктаторов, превращая их в клоунов, и изо всех сил сопереживает гениям, страдающим от диктаторов. Все это не умещается в его голове. Но прикрывшись поговоркой – «я не я, и лошадь не моя» - он продолжает и продолжает исследовать, рисовать, искать, кружить вокруг тем, стола, своей и чужой боли.

Выставка заканчивается там, где началась, – в студии. Рисунок “Parcours d’Atelier” становится своего рода картой камланий Кентриджа вокруг стола: круги, возвращения, чай, список не очень хороших идей. Голова в плоскости не выдерживает и остается лежать ошметками: бумага, макеты, ящики. Пересборка, строго говоря, не удалась. Но утро точно начинается с чая – и дальше как пойдет.